Какие из перечисленных утверждений являются верными? Укажите номера ответов.
-
Предложения 12, 13 содержат аргументы к выдвинутому в предложении 11 тезису.
-
Предложение 28 объясняет содержание предложения 27.
-
В предложениях 33-34 представлено описание.
-
В предложении 40 названа причина того, о чём говорится в предложении 41.
-
В предложениях 46–48 представлено повествование.
(1) Я весь в долгах. (2) Я в долгу перед Россией. (3) Хоть я и родился в Баку, где мои родители жили пару лет. (4) Кстати, когда я стал главным дирижёром «Американской симфонии» — Национального симфонического оркестра Америки, на пресс-конференции в клубе журналистов одна газетная дама решила продемонстрировать эрудицию и тоном, показывающим, что мне не удастся «скрыть тёмные пятна в моей биографии», спросила: «Вот вы говорите, что вы русский, а ведь на самом деле вы родились в Баку, значит, вы азербайджанец!» (5) Я говорю: «Ну и что?» (6) Если кто-нибудь родится в Антарктиде, это значит, что он пингвин?»
(7) Но мой долг перед Россией — это долг не перед советской властью, это долг перед людьми, которые меня окружали, которым я обязан всем, и прежде всего тем, что именно я получил то, что им не досталось.
(8) Мой отец был великим виолончелистом. (9) Без преувеличения. (10) Я до сих пор не могу играть так, как отец. (11) Он был гениальным музыкантом. (12) Он играл на рояле с листа, как мог это сделать редкий пианист. (13) Чтобы я имел представление о музыкальной литературе, он покупал ноты и, едва принеся домой, играл мне с листа Рахманинова, Чайковского, и это уже во время эвакуации! (14) Я писал в то время фортепианный концерт, и отец считал необходимым расширять мой кругозор.
(15) Как пианист он играл всего Шопена. (16) Он и сочинял. (17) У него написаны четыре концерта для виолончели. (18) А как виолончелиста его знали и певцы, и музыканты, и дирижёры. (19) Он выступал с Неждановой и Головановым, с Гольденвейзером и Игумновым. (20) Он и с Собиновым выступал, знал Шаляпина, у меня хранится соната Рахманинова с надписью отцу, есть письмо Глазунова из Парижа, в котором он пишет отцу: «Никогда не забуду ваше блистательное исполнение моей любимой сонаты Шопена для виолончели».
(21) Но он никогда не искал признания, оваций, денег, спокойно оставаясь в тени. (22) Он и в Москву-то переехал из-за меня, чтобы я мог учиться здесь у лучших учителей. (23) Хотя лучшего, чем он, учителя я не знаю. (24) Но мы приехали в Москву, в нищенство, жили здесь в коммунальной квартире, где, кроме нас, жило ещё, наверное, человек сорок, у нас была полутёмная комната в Козицком переулке. (25) Когда я после шестнадцати лет жизни за рубежом снова приехал в Москву, я разыскал эту квартиру, и оказалось, что комната, где мы когда-то жили, вообще нежилая, это и прежде, до нас, был какой-то чулан, и сейчас снова стала она чуланом, а ведь мы там жили вчетвером.
(26) Когда в 1942-м в эвакуации не стало отца, у меня началась депрессия, я не хотел больше жить. (27) Вот тогда-то меня и стали брать с собой на гастроли артисты Малого театра оперы и балета. (28) Они хотели меня спасти. (29) Зимой, в жуткий холод, они отправились в Орск с мальчиком, тащившим за спиной казённую виолончель номер восемь.
(30) Нас ехало шестеро, я всех помню по именам. (31) Там были Ольга Николаевна Головина, солистка, Изя Рубаненко, пианист, аккомпаниатор, Борис Осипович Гефт, тенор, мой опекун в дальнейшем, Коля Соколов и Светлана Шеина — пара из балета, взрослые люди, заслуженные артисты. (32) И я. (33) Вошли мы в общий вагон, мне досталась боковая полка, на которую я и лёг, потому что ехали мы в ночь. (34) И сразу же погасили свет в вагоне, и каждый из взрослых стал не раздеваться, а, напротив, что-то дополнительно на себя надевать. (35) Потому что одеяльца нам выдали прозрачные.
(36) Мне нечего было на себя надеть, да и та одёжка, в которой я пришёл, была аховая. (37) Я скорчился под своим одеяльцем, и поезд тронулся. (38) Я никак не мог согреться и понял, что уже не согреюсь, в вагоне становилось всё холоднее. (39) Ночь, мрак, как в каком-то круге ада, умерший отец позади, впереди неизвестность, я еду куда-то никому не нужный. (40) И я, помню, подумал, как было бы замечательно сегодня во сне умереть. (41) И перестал сопротивляться холоду.
(42) Проснулся я в полной темноте, оттого что мне было жарко. (43) Одеяло стало почему-то толстым и тяжёлым. (44) Я пальцами в темноте начал перебирать его и обнаружил, что всего на мне лежит шесть одеял.(45) Каждый из ехавших со мной, не сговариваясь, в темноте укрыл меня собственным одеялом.
(46) Позже, когда меня уже лишили гражданства, я говорил друзьям, которые требовали от меня злобы: а вот за эти одеяла я ещё не расплатился. (47) И, может быть, никогда не расплачусь. (48) Вот эти пять артистов, мой отец и масса других людей, согревавших меня каждый по-своему, — это и есть моя страна, и я ей должен до сих пор.